Новости культуры российских регионов
26 августа 2021
Москва

Кто очутился в сумрачном лесу

«Пир» в Театре Романа Виктюка
Фото Владимира Яроцкого

Постановка «Пир» в Театре Романа Виктюка вносит трагедийно-интеллектуальную ноту в привычную творческую жизнь коллектива, по-новому раскрывающегося в премьере. Абсурдные тексты обэриутов вдруг звучат пугающе ясно, мудро, пророчески, и жизнь удивительных художников воссоздается по их стихам так эмоционально точно, как не получилось бы по историческим документам.

Спектакль «Пир» по произведениям обэриутов – первая работа Дениса Азарова на посту худрука Театра Романа Виктюка. Она должна одновременно задать новый курс коллектива (повторять принципы творчества покойного Романа Григорьевича и невозможно, и бессмысленно) и не перечеркнуть прошлых путей и достижений, при этом оценивать молодого режиссера будут еще и на предмет интеллекта, вкуса, мастерства, организаторских способностей – да почти всего. В этом смысле высоколитературные тексты чинарей – а сочинения Хармса, Введенского, Друскина и других членов объединения здесь подчеркнуто лишены авторства, а приписаны ОБЭРИУ вообще, как явлению – прекрасно выявляют предпочтения, интересы и умения нынешнего руководителя театра.

Для понимания посыла спектакля достаточно смотреть его с открытыми глазами и сердцем: идея трагедии, определившей судьбы талантливых необыкновенных людей, считывается без литературно-исторической подготовки зрителя. Но дополнительные знания: что такое ОБЭРИУ, чего хотели его участники, чем занимались, о чем писали и, главное, как жили (и умирали) – помогут объемнее воспринять историю, рассказываемую артистами. Некоторые очень сильные коннотации пропадают при отсутствии хотя бы поверхностного знакомства с текстами, мыслями и событиями из жизни чинарей, среди которых такие известные личности, как Даниил Хармс, Николай Заболоцкий, Александр Введенский и другие. Но, к сожалению, сегодня слова последнего «мне страшно, что я неизвестность, / мне жалко, что я не огонь» звучат весьма правдиво. Однако режиссер берет на себя просветительскую функцию и рассказывает публике стихами и прозой обэриутов о них самих и их заветных чаяниях.

Безантрактная постановка, идущая примерно полтора часа, разделена на две неравные части, контрастирующие друг с другом и в то же время демонстрирующие внутреннее единство. Цирковой пролог сделан броско, грубо, жестко. Фокусник (Иван Никульча) безжалостно распиливает визжащую партнершу, конферансье (Олег Исаев) смачно щелкает бичом, баба в обмотках язвительно комментирует представляющихся артистов. Это – изнанка жизни, многозначительно расцвеченная алым занавесом с горящими буквами, хаос, который бессильны были описать старые привычные слова. Грохот музыки, потоки света, абсурдность текстов («Евдоким Осипович! Вы обещали не говорить этого слова «тюк») вынуждают тонко слышащих, остро видящих, глубоко чувствующих художников бежать в свой мир, и в этом отношении мизансцена придумана и разыграна правильно. Но диссонанс между мирами очевиден и из произведений обэриутов, а их в спектакле звучит множество, без перерывов, так что необходимость пролога (во всяком случае, его длительность) вызывает сомнения. Зато введение в действо комических Пушкина (Дмитрий Кондрашов) и Гоголя (Константин Авдеев), спотыкающихся друг о друга, прочно связывает обе части работы.

Собственно, главное происходит после поднятия нестерпимо красного занавеса, скрывающего внутренний мир художников. Зрителя ошеломляют глубина и высота лесного массива, еще усиленные боковыми зеркалами (сценография Алексея Трегубова). «И вот однажды на заре / вошел он в темный лес», – как рассказывает стихотворение Даниила Хармса. Здесь, среди огромных деревьев, поднимающихся в невидимую высь, курится дым, мерцает неуловимо осенний свет (художник по свету Сергей Скорнецкий), толстым ковром лежат опавшие листья, так что трудно ходить. За стволами виден стол, за который садятся «пирующие». Из темноты вдруг выступает полуодетый человек, медитативно начинающий: «Мне жалко, что я не зверь, / бегающий по синей дорожке». Постепенно облачаясь, не прерывая чтения, человек на глазах превращается в поэта Хармса в его знаменитом кепи, и поражает портретное (хотя, конечно, больше внутреннее) сходство Дмитрия Бозина с его героем. Завораживающий голос артиста, его неповторимая чтецкая манера задают верный тон постановке – торжественно-напряженный, абсурдный, зыбкий, таинственный, потенциально трагический. Трагедия – вот что случается с персонажами в течение часа с небольшим, и особенно это заметно, когда прислушиваешься к текстам, часто детским, смешным, нелепым, но оттого еще более пророческим, пугающим. Точно подобранная музыка Каччини подтверждает и усиливает это ощущение.

Трагедия – и в тонкой фигуре Эстер Русаковой (Анна Нахапетова), первой жены Хармса, сгинувшей в лагерях. Бессвязные слова на французском (Даниил Иванович никогда не разговаривал с ней по-русски) – кажется, всегда одни и те же, но неизменно и точно горестные – составляют всю роль, но как страстно бросается актриса на шею партнера, как нарастает страх и отчаяние в ее лепете, как тяжело ходят ноги по разбросанным листьям! Героиня, похожая на безумную в свободном платье и с распущенными волосами, выходит из-за боковых кулис, чтобы простонать свои реплики и тут же исчезнуть в неверном свете, скрывающем ее лицо. Все не то, чем кажется, как стихи для детей гораздо больше рассказывают о своем сочинителе, чем о маленьких читателях.

Герои перебрасываются ироничными репликами, философскими замечаниями, неясными рассуждениями. Но осмысленное исполнение артистов придает нужный ракурс странным стихам. И снова нараспев, самозабвенно: «Это ушло в это. Мы спросили: где? / Нам пропели: тут», – так что совершенно ясно, где это «тут». Тексты подобраны и выстроены Денисом Азаровым с пониманием и мастерством, так что ощущение неизбывной гибели этих удивительных чтецов нарастает. Попытка писать для детей, когда запрещают «взрослую» поэзию, оказывается лишь отсрочкой, эксперименты в социалистическом государстве не нужны, инаковость опасна. Да и впрямь выглядит подрывающим основы чудной пир в осеннем лесу, за которым чудакам-поэтам прислуживают Пушкин и Гоголь (эта коннотация особенно хороша в постановке). Стихи, пропетые будто в экстазе и предвидении, становятся содержанием спектакля, который, в свою очередь, не превращается в чтецкий вечер или литературоведческую лекцию, потому что постановочной группой очень точно определено, про что играется «Пир». Он – про художников, пытавшихся «с собой погулять в лес», творя собственную вселенную.

Их много – Хармс, Заболоцкий, Друскин, Олейников и другие, – но каким малым и хрупким организмом кажется эта группа единомышленников среди величественных дерев, напоминающих о загадочных картинах Джексона Поллока. Героиня в девичьем белом платьице (Анастасия Якушева) тревожно рассказывает словами Александра Введенского, как «потом от пристани веслом / я ловко оттолкнусь», но голос, как и жизнь, прерывается выстрелами, позднее настигающими всех участников ОБЭРИУ. Они все вошли в свой лес – тот, за которым «пойдут места, которых я / и не видал совсем», тот, коего достигают однажды на заре. Им, идущим «все прямо и вперед», не удалось уйти далеко. Фигуры, точно скошенные стрельбой, упадут в листву и замрут, а детский голосок на записи (Василиса Исьянова), борясь со сложными словами, прочтет «Из леса вышел человек». Этот прием на многих наверняка подействует эмоционально, хотя с художественной точки зрения гораздо более сильным кажется оборванное на полуслове чтение взрослой актрисы. Именно об этом спектакль Дениса Азарова: о сломанных в расцвете судьбах людей, которым полной мерой было отмерено и таланта, и ума. Не хватило только удачи оказаться в другое время в другом месте. Но да личностям с талантом и умом всегда суждено бродить по сумрачному лесу, и время здесь, наверное, ни при чем.

Дарья СЕМЁНОВА