Новости культуры российских регионов
10 июня 2010
Юг

«Князь Игорь». Больше, чем «Слово…»

Музыкальный театр вынес на суд зрителя произведение, к которому шел на протяжении, по крайней мере, года – «Князь Игорь» А.П. Бородина.
Шел этапами, рывками, набирая силы, постигая сложное «плотное», как сказал музыкальный руководитель проекта главный дирижер театра Валерий Воронин, полотно партитуры, наращивая исполнительские «мускулы» (было объявлено даже о дополнительном наборе в мужскую часть хора). Театр дважды за короткий период выводил «Князя» на публику. В прошлом году главный режиссер Константин Балакин осуществил концертно-сценическую версию оперы. За полное же сценическое воплощение оперы взялся питерский режиссер с мировым именем, народный артист России Юрий Александров. То, что именно на нем был остановлен выбор художественного руководителя театра Вячеслава Кущева, следует объяснять давней плодотворной дружбой мастера с ростовским театром («Князь Игорь» - четвертая работа Юрия Исааковича в Ростове. Были уже «Бал в «Савойе» в 1999 году, «Мадам Баттерфляй» в 2002-м, «Цыган» в 2005-м). Но «копать» следует, наверное, и глубже. Александров, ставивший «Игоря» неоднократно на самых разных мировых оперных площадках, включая …стамбульскую, давно мечтал о возможности поставить оперу в новом прочтении. Речь не о художественном воплощении. (В том, что ростовская версия будет оригинальной, а значит, априори, яркой работой, никто ни на секунды не сомневался. Александров настолько самобытен, что невозможно представить спектакль в его постановке, в котором бы не пульсировала энергия его личности, уникального режиссерского дара. Кущев же настолько трепетно относится к зрительскому мнению о своем театре, что трудно представить ситуацию, когда он допустит к выпуску вялую, проходную работу. Дело в философском осмыслении, точнее даже переосмыслении идеи, положенной в основу оперы. Оглядывая всю ее историю со времени 18-летнего писания А. Бородиным, а потом, после его смерти, дописывания друзьями по композиторской «могучей кучке» - Глазуновым и Римским-Корсаковым, первой постановки на сцене Мариинского театра, последующих редакций Павлом Ламмом в 1940-е годы и Юрием Фаликом в 1990-е годы, можно смело утверждать – такого «Князя…» никто и никогда прежде не знал… Дело даже не в образе собственно князя Северского (Петр Макаров). Он все тот же храбрый, пусть и не всегда удачливый воин, нежный муж (как забыть этот его долгий прощальный взгляд в сторону Ярославны перед походом?). В опере (из песен слов не выкинешь) он по-прежнему выступает в роли правителя, которому интереснее думать о наращивании «подведомственной» территории, чем о том, чтобы наполнить уже имеющуюся созидательной жизнью. Эта мысль лежит буквально «на плаву» - в либретто, в музыке. Она красноречиво проиллюстрирована сценой бесчинства и бражничества оставшегося «на хозяйстве» после отъезда Игоря его шурина князя Галицкого (Юрий Алехин). Другое дело как она воплощена. Дуэт «малых людишек» гудочников Скулы (Тимур Хаму-Нимат) и Ерошки (Геннадий Верхогляд), которые возможные укоры совести из-за трусливого предательства (бегство из Игорева отряда) «утопили» в гульбище и разврате (режиссер по пластике Ирина Шаронова) вывел картину с их участием в число одних из самых серьезных эмоциональных потрясений от оперы. Больше того придал некий смысловой противовес картине из второго действия. Той, где в стане Кончака (Борис Гусев) плененного князя развлекают знаменитыми половецкими песнями (хормейстер-постановщик Елена Клиничева) и плясками (хореограф-постановщик Юрий Клевцов). Что и говорить: перед хореографом была поставлена непростая задача. Он ставил танец, «неся» за спиной знания о хрестоматийных «Плясках» Фокина, Моисеева, других гигантов хореографии. Но таланта и профессиональных амбиций его хватило на то, чтобы не идти на поводу у мэтров, представить свою версию этой взрывной, восточной танцевальной стихии. Она завораживает, уводит в какие-то подкорковые глубины исторического прошлого, спрессовывая время и действие многовековой давности, фантастическим образом переносит ощущение безбрежной Дикой степи на паркетную гладь сцены. Вообще весь спектакль «смонтирован» таким образом, что одна мизансцена, цепляя другую, не дает отвести возможности глаза от происходящего. Конечно в этом и большая заслуга художника-постановщика Вячеслава Окунева, чья декорации и костюмы (около 400!) так помогали режиссеру донести до зрителя жар и пыл задуманного. Работает все. Даже… супер-кулиса с изображением иконы Владимирской Божьей матери. Перенос увертюры с начала оперы в ее середину оправдан, может, и этой «заставкой». Торжественный пафос музыки и скорбная величавость Божьей матери, к которой щека к щеке прижался Младенец. Он ищет защиты от надвигающегося ужаса. Ему страшно… Именно в эти минуты между двумя картинами удалось «отдышаться» от Игоревой «жажды воинской славы», пафоса задуманного, подумать – а нужно ли это ему, не князю, но человеку, созданию Божьему. Зачем все это – войны, смута, кровь? Для чего разлучаться с любимыми, лишать себя и других тихой радости жить, любить? И это вместо привычного героизации князя-воина… Режиссер, не очень настаивая на том, чтобы зритель насторожился от недоброго знака затмения солнца, дал знаки–символы иного характера. Ясные легко читаемые, но и убедительные. В первой картине князь, обратившись за благословением к вышедшему на передний план седому как лунь старцу, смутился было его протестующего жеста, но, нашлись сразу те, кто дал ему желанное благословение на войну…. И потом, когда все-все уже случилось – и буйство гульбища в княжеском доме, и приход бояр к Ярославне (одна из самых ярких картин оперы) с недоброй вестью о пленении мужа, и бегство Игоря, и его последний монолог о том, что снова готов идти сражаться с врагами, потом, на сцене вновь появляется Белый старец. И лишь оно - его появление - остановило несчастного, обезумевшего в своем желании идти и что-то вновь завоевывать князя. И только тогда Игорь, ушедший на войну с мечом и щитом, а вернувшийся в рубищах, занял свое место в пятом-десятом ряду людей, вышедших на сцену. Все они в белом. Как и Игорь. Как и Ярославна, также нашедшая в этих рядах утешение и утишение своим тревогам, покой. Кто он этот старец? Где они – эти люди? У каждого на этот счет свои догадки. Кто-то предположил, что мечущиеся души русичей попали в Небеса. Другие, что это идеальный образ Святой Руси – град Китеж, к которому спасительными мыслями об избавлении от отчаянно горькой реальной жизни обращаются люди на протяжении веков. Место мира… И небо, которое до этого, на протяжении всего спектакля каким только не было – и мрачно-грозовым, и кровавым, и клубящимся от дыма, вдруг стало чистым и белым. Вот! Вот она главная идея Юрия Александрова! Та, что была принята не всеми из публики, ждавших в итоге восхваления победительного духа князя-воина. Но принявшие ее назвали поступок режиссера, а вместе с ним и художественного руководителя театра давшего согласие именно на такую трактовку оперы, гражданским подвигом. Не война, но мир. Не вражда, но любовь. Не черное, но белое… Об этом поставил спектакль Александров. В последующем режиссеры, берущиеся за постановку «Князя» (говорят, она сегодня особенно популярна не только у нас в стране, но и за рубежом) могут вновь вернуться к патриотически-завоевательной идее спектакля. Их воля. Но то, что впервые опера была представлена как документ пацифисткой, а не милитаристский, как повесть о нравственной (точнее безнравственной) стороне войны – такое, случившись однажды, уже останется в истории театра навсегда. И особенно символично, что переосмысление «Князя…» произошло именно в Ростове. Ведь, по мнению исследователей, включая и самого авторитетного - Дмитрия Сергеевича Лихачева, события, положенные в основу сочинения древним автором «Слова о полку Игореве» происходили на землях, входящих ныне в состав Ростовской области. Да, не спокойно было здесь восемь веков назад. Нет покоя и сегодня. Но режиссер, кажется, нашел спасительный выход. Раз уж нет счастья на земле, то оно, наверняка, где-то выше. Там, где мы все будем равны друг перед другом, там и найдем покой. Только там… Только там? Что ж, может, и об этом было «Слово…». То что «Игорево…», во всяком случае…