Евгения Аржаева: «Никогда не думала, что сыграю Джульетту»

Зимой в мастер-классе Вениамина Фильштинского она сыграла Джульетту – бестелесную, эфемерную, как писали о ее героине критики. Пробовалась даже на Гамлета – роль, в которую влюбилась с первого чтения пьесы, и пробовалась удачно, но не захотела выносить этюд на публику, просто сделала подарок себе, осуществив то, о чем мечтала много лет. А весной вышла на экспериментальную сцену с главной ролью. Ее Вика в «Бумажном патефоне», сыгранная с поразительной искренностью, энергией и обаянием, стала открытием спектакля. В будущем сезоне Вениамин Фильштинский выпустит «Ромео и Джульетту» – уже спектакль, а не этюды. Собеседница корреспондента АКИ, выпускница Академии культуры этого года, играет самую известную возлюбленную мировой литературы в одном из трех составов. Не секрет, что многие девочки мечтают стать актрисами. Когда ты поняла, что это не детское желание, и всерьез решила связать свою жизнь с театром? У нас в Тольятти есть театр «Секрет», и в 15 лет я попала на его спектакль. Я влюбилась в актеров и в этот театр, и вдруг летом увидела объявление о наборе юношей и девушек 16 лет в театр-студию «Секрет». Мне было 15, и я не знала, как это пережить. Я пришла, сказала все честно – видимо, за честность меня и взяли. В актрисы я пришла через любовь к театру, чтобы просто выйти на одну сцену с этими людьми. На самом деле я больше любила писать, читать, в чем-то копаться. В «Секрете» я работала 6 лет, закончила в Тольятти хореографический колледж. Стать балериной не хотелось? Нет, сказали, что ничего из меня не получится. Хотя с балетом у меня больше душевных связей. Балет из меня долго выбивали, в том числе и Александр Александрович Амелин. Под влиянием балета получаются ненатуральные позы: мол, хожу и танцую… Не пыталась поступить в престижный московский вуз? Я попробовала поступить в Щепкинское училище, не получилось, но никакого разочарования, как ни странно, не было. Что дали годы учебы в Академии культуры? Большую уверенность в себе. Мы все пришли с каким-то своим, идеалистичным представлением о театре, а за эти годы я поняла, что такое театр и что он значит для меня. Самара знает Александра Амелина как талантливого артиста, ваш курс узнал его с педагогической стороны. Он такой добрый папа. Бывает строгим. Он педагог настроения. У педагога должна быть система, цель, к которой он идет. У Александра Александровича изначально были определенные требования, но если у него не было настроения, он мог позвонить и сказать, что ничего сегодня не будет. Так могло продолжаться месяц, а потом он приходил, и мы занимались четыре часа без передышки. Он актер во всем, и в педагогике тоже. Если ты делаешь все с верой в правду того, что делаешь – ему это понравится. Особенно ничего своего Александр Александрович не навязывает, но если уж у него есть свое видение, ты будешь делать именно так. Еще он всегда требовал от нас много читать. Были свои сложности. На первом курсе, например, он сказал, что если бы наш курс набирал он сам, меня бы не взял. Были взлеты, были падения. Иногда Александр Александрович ставил мне тройки за актерское мастерство, я чуть ли не забирала документы… Потому что если педагог говорит, что я делаю все не так, а лет уже много, и хочется как-то определиться с профессией… Актер – такая профессия, в которой либо живешь, либо нет. За эти годы сильно поменялось представление об актерской жизни? Наверняка изначально оно было романтическим: цветы, слава… Наверное, из хореографии я вынесла представление о том, что никакой красоты не бывает без огромного труда, и изначально относилась к профессии с этой позиции. Цветов, конечно, тоже хочется, но они гораздо приятнее, когда заслуженны. В последней премьере сезона – спектакле «Бумажный патефон» – ты играешь главную роль. Два с половиной часа в центре внимания зала – это большой труд или большая радость? Когда я только прочитала пьесу, мне очень хотелось сбежать. Я довольно неуверенный в себе человек, и когда думала об этом, все мне представлялось безумно сложным. Но когда настал момент делать спектакль, все оказалось не таким сложным. Вообще все в этом спектакле – заслуга режиссера, Максима Георгиевича (Кальсина – Прим. Репортера ). Он дал мне ощущение счастья на сцене. Я приходила домой с репетиций в шесть часов и ложилась спать, чтобы быстрее проснуться и нужно было опять идти в театр. До этого я относилась к репетициям как к работе. Нет, эти два часа – это не тяжелый труд. Это как фонтан, в который попадаешь, болтаешь ножками – и так хорошо! Каким образом создается это ощущение счастья от работы? Наверное, в первую очередь это от веры режиссера в меня. Потому что изначально я не видела себя в образе Вики. Когда я читала пьесу, мне нравился этот характер, но он не был моим. И нереально было представить, что я еще буду получать от этого удовольствие. Волнение было ужасным, меня колотило каждую читку, приходилось ломаться. Ощущение счастья… Не знаю, оно как-то вдруг пришло, и все, на какой-то из репетиций. Тот образ героини, который получился в спектакле, ближе тебе, чем характер Вики в пьесе? Вот это ощущение, что можно мир перевернуть своими руками… Мне кажется, что Вика не задумывается об этом – она живет так, как у нее получается. Если бы она в какой-то момент стала придавать этому значение, ей тут же стало бы тяжело. Ей легко именно потому, что она живет в соответствии со своими принципами. Насчет мир перевернуть… Я не скажу, что я такая же, как Вика. Хотя наверняка многое она получила от меня. Действие «Патефона» происходит в первые послевоенные годы – время молодости наших бабушек и дедушек. Каким образом получалось вживаться в эпоху? Это очень хорошо, что сейчас есть телевидение. Мне сильно помог фильм Никиты Михалкова «Утомленные солнцем». Это вообще одна из моих любимых картин. Конечно, это тоже некое видение эпохи через автора, но я-то не могу попасть в то время. Миша Сидаш принес много старых фотографий. Что-то читала, но глобально об этом тоже никто не задумывался. Просто постепенно насыщаешься. Мне очень сильно помогли костюмы. Когда я одела форменное платье, мне уже ничего не надо было смотреть – его одеваешь, как будто попадаешь туда. Но какие-то вещи действительно приходилось искать. Даже отношения с Сеней, с мальчиком – там приходилось об этом задумываться. Это сейчас мы привыкли, что обнять молодого человека, взять его за руку и даже поцеловать на улице – это нормально. Тогда такого не было. Вначале, когда я брала Сеню под руку, я делала его так, как делают сейчас. Вот в этих мелочах были сложности. Насколько вы, актеры, были свободны в трактовке образов? Вначале, когда мы только читали пьесу, Максим Георгиевич первым делом задавал вопросы нам – говорил, что сам тоже не знает. Причем вопросы очень глобальные, и мы, потея, пытались разгрести их… Поначалу у нас с Мишей было ощущение, что режиссер к чему-то нас подводит и сам знает ответы. Но мы вместе к чему-то приходили, нам ничего не навязывалось, проверялись все версии. По первости меня это пугало, когда перед репетицией Максим Георгиевич подходил и спрашивал: «Жень, чего хочется?» Хотелось спросить: «А что надо?» Трактовка пьесы как мистерии наверняка идет от режиссера? Да, и нам это преподнеслось вместе с музыкой. Когда Максим Георгиевич включил группу «Волга», меня просто размазало по стулу! Мы уже все прочитали: хорошая пьеса, себя в ней пытаешься найти, представляешь какую-то музыку – миленькую, советской эпохи… И когда включилась эта безумная музыка, я подумала: может быть, он параллельно репетирует другой спектакль и перепутал диск? Но именно благодаря музыке мы не ушли в быт и в мелодраму. И в этюдах Вениамина Фильштинского, и в его спектакле, который сейчас репетируется, ты играешь Джульетту – предел мечтаний любой молодой актрисы. Что для тебя этот образ? Я не сразу стала пробоваться на Джульетту, как-то случайно зацепилась за эту роль. Никогда не думала, что сыграю ее. Что для меня этот образ? Мне очень близко то, что сказал Вениамин Михайлович: что Джульетта – это та девочка, которой все в зале должны завидовать. Завидовать всему, что она делает, чувствует – вплоть до смерти. Эта девочка живет, говорит и любит очень честно и до конца. Она нигде не оставляет вопросов. Это, наверное, как и в Вике – то, чего мне не хватает в жизни и что я могу воплотить на сцене. Расшевелить актера, подвигнуть его на импровизацию не всегда просто. Каким образом работает с вами Вениамин Михайлович? Был период, когда на все основные этапы роли у нас и у других составов этюды были сделаны, но требовалось еще. А повторяться не хочется! Я только травилась на сцене несколько раз. И мы собирались и, не открывая пьесу, начинали думать: чего у нас еще не было? Балкон со столом делали, на полу делали, вися делали, бегая делали, лежа тоже. Ага, бумагу мы еще не рвали! Так, рвем бумагу. Вообще у меня самые интересные этюды – вторые. Первый этюд – какое-то нащупывание, второй – самый интересный, но он неповторим, а дальше – только на спад. Здесь, я считаю, должен вмешиваться режиссер, должен добавляться текст, но этого не произошло, отчего я, например, сейчас страдаю. Эти этюды – работа с пьесой или все-таки около пьесы? Я уже запуталась. Мы так долго делали этюды «вокруг», что я лично уже очень далеко ушла от пьесы. И когда в свой последний приезд Вениамин Михайлович потребовал уже более конкретных этюдов, и желательно с текстом, я почувствовала совершенно ужасное состояние, когда стоишь на сцене и врешь. Соединить текст и существование точно по чувствам уже невозможно. В одном из этюдов я просто залезла под лавку и минут десять оттуда не вылезала, пока партнеры не поняли, что нужно расходиться. Это было действие не Джульетты, а Жени Аржаевой, которая не знала, что делать, но Вениамину Михайловичу понравилось. Вообще в свой последний приезд он, по-моему, разочаровался во мне. У нас был один замечательный этюд, когда театр на несколько часов превращался в дом Капулетти. Мы разбивались по ролям и проживали утро в доме Капулетти – у каждого была своя комната, в буфете мы завтракали… Это было потрясающе, но после этого, я считаю, нужно сразу врываться в пьесу. Сейчас, когда ставится уже спектакль, а не серия этюдов, тактика режиссера поменялась? Пока нет. Требования стали сложнее – этюды с текстом, но делать их опять должны мы сами. Для меня репетиции опять превращаются в работу. Действие не будет переноситься в современность? Нет, мы уже смотрели эскизы костюмов – все-таки это стилизация, это средневековье. Главные роли будут играть в очередь все три состава – вы с Димой Зенчевым, Оксана Кормишина – Георгий Кузубов, Надежда Попова – Артур Ягубов? Да. Мы с Димой, кажется, ближе всех к классической версии, другие ребята ближе к современности – и в силу возраста, и по темпераменту оба состава немного другие. Хотя сознательно мы с Димой тоже туда не уходили.